Пастухов: Где проходит граница между капитуляцией и компромиссом?

— В самом начале записи меня по-шукшински срезали: «Так что ты предлагаешь украинцам, капитуляцию?», — пишет Пастухов. — Боже, сколько раз я это слышал за последние годы (и слышу до сих пор). И без устали отвечаю: я не вправе никому ничего предлагать, потому что жить или умирать – суверенный выбор народа Украины, и никто ему не в праве указывать, какой выбор лучше или хуже.

Кто-то триста лет прекрасно живет под чужим господством и ждет своего часа, а кто-то предпочитает драться до конца, чтобы либо победить, либо уйти с исторической сцены навсегда. Народы так же отличаются друг от друга, как и обычные люди. Как там было – «что  русскому хорошо, то немцу смерть».

Дальше этого в своих объяснениях я предпочитал не идти. Ходить по острым углам обнаженного нерва украинцев – занятие не из самых приятных. Но… надо отвечать по Гамбургскому счету.

Для начала, прежде чем идти в рукопашную, было бы неплохо определиться с тем, что такое капитуляция. Скажем, Парижский мирный трактат (после первой Крымской войны) или Портсмутский мирный договор (после русско-японской войны) для царской России – это капитуляция? А Брест-Литовский договор с Германией для советской России? Это все примеры капитуляции или компромисса? И где проходит граница между первым и вторым?

По всем этим соглашениям Россия теряла территории, а по Брест-Литовскому договору даже выплачивала контрибуции, на нее накладывались различные  военные и экономические ограничения. Абсолютно во всех случаях изначально задекларированные цели войны не были достигнуты. Но ни одно из этих соглашений не воспринимается, тем не менее, сегодня как капитуляция.

С другой стороны, ни заключительный акт Венского конгресса, ни Версальский мирный договор, ни Парижские мирные договоры 1947 года не привели к полному исчезновению стран, потерпевших поражение в войне.

Однако для всех этих соглашений характерно присутствие одного важного элемента, которого нет ни в одном из рассмотренных выше примеров – введение элементов внешнего управления. По всей видимости, только этот элемент можно в строгом смысле слова считать признаком капитуляции (и то весьма условно).

Но в целом при болеем пристальном взгляде на предмет выясняется, что различие между тем, что в каждом конкретном случае воспринимается как капитуляция, а что — как необходимый компромисс, находится в значительной степени в психологической области, нежели в военной и политической, и для каждого такого случая определяется ситуационно.

То есть одни и те же условия в одних ситуациях и для одних народов могут восприниматься как компромисс и приглашение продолжить свое историческое движения в новых обстоятельствах, а в других ситуациях и для других народов воспринимаются как капитуляция и конец истории.

И тут пора вспомнить об одном мастере капитуляций, который в итоге всех переиграл. В 1920 году Ленин написал эссе «О детской болезни «левизны» в коммунизме» (сейчас я бы переиздал это с грифом «О детской болезни «правизны» в национализме»).

Там он развивал тему о «хороших и плохих компромиссах с империалистами», весьма актуальную и сегодня. Для справки: под «хорошим компромиссом» Ленин понимал ситуацию, когда в темном лесу жертва отдает бандиту пистолет и кошелек, чтобы спасти жизнь.

Таким образом, во-первых, нет китайской стены между капитуляцией и компромиссом. Во-вторых, что для одного капитуляция, то для другого — компромисс.

И, в-третьих, перефразируя Ленина, можно сказать, что есть «капитуляция и капитуляция». Есть капитуляция, которая является на деле компромиссом, который позволяет продолжить историческое бытие, а есть компромисс, который по сути является капитуляцией, который ведет к исторической самоликвидации.

И что есть who, как сказал бы другой лидер России, надо в каждом конкретном случае  разбирать с лупой.